Кто такие чакмулы

Кто такие чакмулы

Никаких достоверных научных версий, что такое чакмулы, Chak Mool, нет.

Да и само слово “чакмооль”, “чакмул” – это просто фантазия и выдумка одного раннего исследователя, Огюста Ле Плонжона, который вместе с женой, членом теософского общества, Алисой Безант откопал в Чечен Ица первую известную скульптуру “чакмула” в 1875 году. Огюст Ле Плонжон был франко-британо-американским писателем-оккультистом, врачом, фотографом, археологом-любителем. “Прославился” своими псевдонаучными исследованиями цивилизации майя, провозгласив её родоначальницей древнеегипетской и мировой культуры вообще, а также поисками символов масонства в Юкатане.

Ле-Плонжон назвал найденную скульптуру Chaacmol, что он переводил с языка майя как «громовая лапа» (что, разумеется к языку юкатанских майя периода функционирования пирамид Чечен Ица имело мало отношения). Ле-Плонжон заявил, что на статуе был изображён бывший правитель Чичен-Ица. Спонсор Ле-Плонжона Стивен Солсбери из Вустера (Массачусетс, США) опубликовал данные об открытии Ле-Плонжона, но изменил написание на «Чак-Мооль» (досл. «большой красный ягуар» — архаичное слово юкатанских майя, обозначающее пуму или ягуара).

Над теориями и фантазиями Ле Плонжона начали смеяться уже в конце 19 века. В серьезный научный оборот его работы не вошли и большинство из них так и остались неизданными. Тем не менее, он ввел в оборот привычное нам сейчас слово “чакмул”, а самое важное – он успел детально сфотографировать многие памятники Юкатана, которые позднее были разрушены или украдены.

Так или иначе, настоящее название и смысл подобных скульптур науке неизвестны.

Как работает наш мозг

Оптическая иллюзия. Служит иллюстрацией того, что наш мозг интерпретирует окружающее так или иначе – в зависимости от обстоятельств и контекста.

Посмотрите на картинку – некоторые волны кажутся зигзагами на сером, хотя на черном и белом они же кажутся волнами.

А как “на самом деле”? На самом деле нас окружает непознаваемое, таинственный, бесконечный, вечный и непрерывно изменяющийся мир энергии. Для того, чтобы выжить в этом мире, приходится его бесконечно упрощать – чем и занимается наш мозг, доставшийся нам в наследство от человекообразных обезьян. Мозг неплохой, большой, бороздчатый, в некоторых случаях вполне полезный и эффективный.

Однако не стоит забывать, что все, видимое нами – интерпретация, упрощенная “картина мира”, закрывающая от нас мир энергии, которую можно почувствовать, увидеть, ощутить – не мозгом, а всем своим существом.

Фото из журнала i-Perception

“С Днем Рожденья, Карлос!”


Автор: Андрей ААрх

Некоторое время назад меня часто посылали в командировки в район Феникса, Аризона. Будучи в одной из таких командировок я оказался недалеко от Аши Рез (индейская резервация) и заехал проведать живущего там приятеля. Он обрадовался увидев меня и после некоторых колебаний я согласился посмотреть дом в котором он вырос. Деревянный домишко выглядел достаточно обыденно — маленький и старый, с покосившейся крышей, грязный и давно заслуживший смерти от нечаянного окурка или злорадной спички. Я не очень хотел идти внутрь, но настойчивость друга и мое нежелание быть невежливым победили, и я вошел вслед за ним. В нос ударил запах жилья. Он не был неприятным или резким, скорее крепким, настоявшимся на времени и людях запах обжитого помещения. Приятель водил меня по дому, показывая комнаты (их было немного) и остатки обстановки. Под конец экскурсии он отворил маленькую дверцу, которую я сперва не заметил. К моему удивлению за дверцей оказалась не кладовка, как можно было бы ожидать, а комната. Она существовала вопреки моим представлениям об архитектуре. У нее был низкий — мне пришлось нагнуться — потолок и неровный деревянный пол. Мой приятель рассмеялся увидев мое замешательство и сказал что здесь он с братьями спал когда был ребенком. От деревянных балок потолка веяло прохладой, мне вспомнилась землянка бабки Марты в затерянной Архангельской деревушке. Оглядевшись по сторонам я был уже готов увидеть кадки с огурцами и квашеной капустой, но вокруг было пусто. Дом готовился под снос и в нем остались только ненужные тряпки и мусор. С потолочной балки в углу что-то свисало, и я подошел поближе чтобы рассмотреть — это оказались некие мистические предметы — знакомое мне переплетение ловушки для снов и непонятные «нечты» на длинных кожаных шнурах. Я продрог и пошутил что спать тут, должно быть, не очень тепло. Приятель удивился и ответил что мне не придется тут спать, а когда я ему объяснил, улыбнулся и сказал что прохлада которую я ощущаю не что иное как дыхание духов, вьющихся вокруг висящих объектов.
— Когда-то, — добавил он, — тут еще висели куклы, но мне пришлось перевесить их подальше потому что по ночам они дрались, стучали об стены и мешали спать. Идем я накормлю тебя пищей силы — жарким из волшебного буффало.
После обеда мы сидели на патио, я подстелил куртку и пытался поудобнее пристроить спину, но это никак не удавалось. Пожилая тетка проходившая мимо, возбужденно размахивая руками рассказала что-то моему приятелю. Они обменялись несколькими фразами, пока я ворочался притирая спину к неровностям стены, и не обращая на нее внимания. Похоже она была немолодая и полная. Когда она ушла приятель перевел мне суть их разговора — тетка рассказывала что на днях в соседнем селении поймали Кокопелли — того самого который изображен на доброй половине индейских безделушек играющим на дудочке. Это известие подействовало на меня как удар хлыста. Я подскочил, оглядываясь по сторонам в надежде увидеть только что отошедшую женщину, но ее нигде не было, хотя скрыться вокруг, кроме как за кучами мусора, было негде.
— Где он, пойдем посмотрим! — возопил я, чуть было не хватая моего друга за смуглые, а может нечистые, руки чтоб поднять с полу.
Он засмеялся в ответ и сказал что дух не был, в общем-то физически пойман. Ночью нечто похожее на духа или человека в костюме танцевало на крыше дома под звуки, извлекаемые им из дудки, и дом ходил ходуном под тяжестью тела. Все выскочили на улицу, и кто-то стал карабкатся на крышу, тогда Кокопелли спрыгнул прямо в колючий кустарник, и люди окружили заросли намереваясь поймать шутника, но — оказалось что там никого нет.
Приятель сделал эффектную паузу и добавил:
— А утром там даже не нашли клочков одежды — хотя если это был человек, то в таком густом кустарнике что-то должно было остаться. Хочешь сходить посмотреть?
Мое возбуждение угасло как небывало и я отказался. Он опять рассмеялся довольный достигнутым результатом. Он, вообще любит меня разыгрывать, а с тех пор как узнал о моем увлечении Кастанедой и шаманскими историями у него появилась беспроигрышная тема. Впрочем — я не обижаюсь. Он зачастую рассказывает интересные вещи, сродни описанным в книгах Карлоса, рассказывает так как будто это нечто обыденное, как каша на завтрак или макароны на обед. Его занимает мое почтение и восхищение Карлосом и его историями. Он откровенно издевается над моей нерешительностью и тем как я придумываю отговорки чтобы не ехать в Лос Анжелес.
— Здраствуйте, Карлос, — хитро прищурясь четко выговаривает он по-русски.
— Здравствуй, сукин сын, — отвечаю я, уклоняясь впрочем от дословного перевода фразы. Скорее всего он смеется надо мной, рассказывая обо всех этих больших собаках и черных свиньях, насылающих порчу на людей. Он подтрунивает над моими слабостями, называя пищей силы обыкновенную жесткую говядину, обильно сдобренную специями. Он вероятно шутит вспоминая свое детство и виденного им Кокопелли, танцующего в лунном свете, как ни романтично это звучит. Я не верю ни одному его слову, что не помешало мне сделать моего невежливого приятеля героем нескольких рассказов и повести, и взять за правило здороваться с каждой большой собакой встреченной по дороге к машине. Кто его знает…
Сергей подошел ко мне перед отъездом, доверительно положил руку на плечо и сказал:
— Андрюха, будет случай — передай привет Карлосу. Просто подойди и скажи — Здравствуй, мол, Карлос, и земной тебе поклон от твоих читателей из Советского Союза.
Я кивнул, загордившись возложенной на меня миссией, в свете которой мой отъезд принимал совершенно другую окраску. Кроме того мы все были уже хорошо выпимши и сил ни на что, кроме как соглашаться не было. Да и Серега, что ни говори, был человеком авторитетным.
— Скажу, — истово пообещал я польщенный таким вниманием. — Скажу «Здравствуйте, Карлос…»
Серега одобрительно кивнул и загасив бычек пошел в комнату.
— Здравствуйте, Карлос! — повторил я девятиэтажке напротив. Она тактично промолчала. Я посмотрел на свои руки, сине-желтые в свете падающем из окна и ночного неба. — Здравствуйте, Карлос… — медленно, напомнил я рукам и пошел в комнату — допивать.
Я решался долго, сперва не желая разрушать собственный мир и представление о человеке ставшем для меня классиком. Решившись не мог собраться записатся, взять отпуск, купить билет, поехать. После наступило какое-то странное отчаяние, и необходимость увидеть Карлоса стала физически настойчивой и тяжело давила на шею сзади.
— Здравствуйте уважаемый Карлос! — репетировал я стоя перед зеркалом. Я… мнеее… мы русские тоже… мнеее… ваш талант гхм произвел переворот… — хрипло блеялось у меня изо рта — и это еще до того как я увидел его.
Тьфу!
Я одевался и шел на работу, подсчитивая по дороге вероятность того что Карлос сам окажется сейчас у меня на пути и скажет:
— Извините, меня зовут Карлос Кастанеда, я хотел бы с вами поговорить…
Скорее всего я ему откажу, сославшись на занятость.
— Здоров, Карлуша! — нет, так точно не годится.
День шел за днем, пока я наконец-то не понял что это давление в шее не уменьшается и никуда не уходит, и если что-то и изменилось в лучшую сторону, так это мое умение носить этот камень.
— Хай, Карлос!
Сказал я проснувшись утром. Это получилось легко и непринужденно. Я сел на кровати и постаравшись запомнить мышцами лица эту фразу повторил несколько раз «Хай, Карлос!». Наклонил голову, прислушиваясь к звучанию собственного голоса. Кот испуганный таким моим поведением спрыгнул с кровати, потянулся и умер, упав на бок. Я заплакал, какой-то частью себя поражаясь обильной своей слезоточивости. Кот ожил, поднял голову и еще более удивившись моему поведению не подходил ко мне до вечера.
Не дожидаясь пока бедная тварь израсходует оставшиеся восемь жизней я зарегистрировался на Интернете и стал с нетерпением ждать занятий.
После дождливого Нью Йорка в Лос Анжелесе было приятно жарко. Я взял такси и вышел за несколько кварталов от нужного мне адреса, намереваясь пройтись и оглядеться. Несколько мешал оранжевый матрасик, свернутый трубочкой, который вызывающе торчал из сумки.
— Привет!
Сказал кто-то сзади меня.
— Привет, — оборачиваясь ответил я.
Незнакомка стояла обнимая такой же матрасик, только синий, мы похоже купили их в одном магазине.
— Меня зовут Рема, — протянув руку сказала она.
Я пожал протянутую мне ладонь. Мой матрасик выскочил из сумки и мгновенно расстелился на полу, зазывающим оранжевым лепестком. Рема рассмеялась:
— Какой ты шустрый, — сказала она.
Я покраснел, но она или не заметила этого или приняла за оранжевый отсвет.
— Ты на занятия? — полуутверждающе спросила она.
— Да, а ты?
— В первый раз? — вместо ответа опять спросила она.
— Да… а что?
— Так, ничего. Сегодня, говорят, будет сам СС.[1]
— Кто?
— Карлос Кастанеда… — она посмотрела на меня как на идиота.
Я свернул матрас, причем он пытался вырваться и прижаться к Реме спасаясь от меня, но я оказался сильнее, и вскоре мы уже входили в стеклянные двери прохладного здания.
— Добрый день, Карлос!
Кастанеды на занятиях не было. Были ведьмы и скауты, были какие-то люди, показывавшие нам волшебные движения, которые должны были изменить нашу жизнь и мировоззрение. Мой оранжевый матрасик оказался единственным в своей оранжевости и я чувствовал себя на нем как шмель на ярком лепестке посреди выжженного луга.
Через час занятий у меня пошла носом кровь. Я попытался остановить ее, зажимая нос руками и стараясь чтоб никто не увидел впитывающихся в матрас красных капель, но расположившаяся рядом Рема заметила.
— Часто это у тебя? — поинтересовалась она заботливо выводя меня в коридор.
— В первый раз, — честно ответил я, и это была правда, но она похоже не поверила и побежала за льдом, велев мне стоять не шевелясь, прислонившись к стенке.
— Ну вот мы и встретились, Карлос… — почти шепотом сказал я.
— Здравствуй, — ответил некто.
Я опустил голову и успел заметить невысокого, седого человека с густыми, когда-то черными волосами и приятной улыбкой. Кровь хлынула у меня из носа и он заботливо тронул мой подбородок, поднимая мне голову. Я задрал нос кверху, потеряв возможность видеть что либо кроме неоновых ламп.
— Тебе не стоит сюда ходить. — сказал тот же голос. — Тенсегрити не для тебя.
«Ага, — подумал я с неожиданной злостью, — как же. Именно ты, старый пердун знаешь что для меня». Я промолчал — мне, вобщем-то не хотелось ни с кем спорить.
— Тебе надо найти место где спрыгнет на землю Кокопелли. Он оставит что-то для тебя. Прощай.
— Счастливо, — пробормотал я.
— Это был Карлос, и он ни с кем не разговаривает… Я имею ввиду ни с кем из чужих, то есть из новичков, то есть… ну, ты понял…
— Кокопелли.
В памяти всплыл мой приятель. Дождавшись пока кровь перестала идти я взял в рент машину и поехал к нему, кляня себя за то что не поддерживал связь уже больше года. Проведя четыре часа за рулем я обнаружил следы пожарища на месте его жилища и полное нежелание помочь со стороны встреченных мной в окресностях индейцев. Я даже попытался было обыскать все колючие заросли в округе, но это мое поползновение было убито в зародыше появившимися ниоткуда угрюмыми мужиками, которые следовали за мной по пятам, пока я не сел в машину и не уехал.
Конечно я не послушал Карлоса и вернулся на его занятия. Я исправно ходил и выполнял все требования, я искал встречи с ним, оставаясь позже и проходя раньше. Я мог предугадать траектории движения его соратников, знал когда они появятся из-за угла или пойдут в туалет. Карлос не появлялся.
Я не сдавался, нашел работу в Лос Анжелесе и переехал туда.
— Доброе утро, Карлос! — говорил я миру по утрам.
— Спокойной ночи, Карлос, — желал я ему вечером.
Я узнал много о нем и его соратниках. Пару раз я оказывался в одном помещении с ним, на занятиях которые вел он сам, но всякий раз что-то мешало мне с ним поговорить. Я наблюдал за ним как охотник, и если бы я с таким усердием работал то, наверное, уже сделал бы карьеру. Карлос упрямо избегал меня, не ведая того или специально, но я не унывал, сужал круг охоты и часами поджидал его у дома, за высокой зеленой изгородью. Карлос ускользал, ухитряясь проскальзывать когда я отлучался по необходимости, а потом устав от моей настойчивости перехитрил меня и умер.
Сначала он умер неофициально и я долго не верил — от него всего можно было ожидать, но потом слухи подтвердились.
— Прощай, Карлос, — сказал я, поняв что противиться этой мысли дальше бессмысленно.
Как обычно Карлос не ответил. И только откликнулся грохотом аварии под моими окнами ставший вдруг ненужным и чужим Лос Анжелес.
С тех пор многое изменилось. Люди почитавшие его и ловившие его взгляд поливают его имя и учение грязью, расставаясь с когда-то светлыми идеалами и пиная ногами воображаемое тело. Люди работавшие вместе с ним разбредаются и поспешно пишут книги, в которых Карлос выступает уже как Дон Хуан, с изящными манерами и милыми, вполне человеческими слабостями.
— Дерьмо собачье, — говорят одни, — лапша на уши и ничего более. Великий мистификатор, вот он кто.
— Неправда, — возражают другие — а не нравится — мы вас из наших списочков вы-чер-ки-ва-ем…
— Ах так — обижаются первые, — так вот: ваш Карлос наркоман! В книжках писал что можно и без наркотиков, а сам датуру и пейот всю жизнь пользовал. Только в последние пару лет того, завязал…
— Ах вы… — задыхаются от злости сторонники, — ах вы… да он создал… да что вы понимаете!
— Ага, — злорадно продолжают отщепенцы, — и кроме того он сам говорил своему ближайшему окружению книги не читать, там все собачье д…
— Не смейте, — задыхаясь от праведной ярости перебивают их. — Кстати кто вам это сказал?
Я не хожу больше туда. Я не знаю кто прав, а кто нет, скорее всего — и те и другие. Неизбежный процесс переосмысления наследия Карлоса Кастанеды — писателя и учителя пошел. Горячие баталии ведущиеся над его наследием закончатся когда-то в далеком будущем, а может и никогда. Мне это стало неинтересно.
Жаль только привет от Сереги не передал… Прости, Серега…
Сегодня Рождество и пошел снег. Странный снег — не долетает до земли, куда-то девается, летают такие тонкие белые мухи, носятся вокруг головы, попадают в глаза. Я чихаю и неожиданно из носа идет кровь. Я поднимаю голову и смотрю в пасмурное небо, прижимая к носу белую, в веселых красных пятнышках, бумажную салфетку.
Что же сегодня за день такой?
— С днем рожденья, Карлос, — вслух вспоминаю я. — С днем рожденья… Где бы ты ни был, Карлос…